Глава четвертая
УМЕРЕННО-НЕПОСРЕДСТВЕННЫЙ РЕАЛИЗМ
При обосновании достоверности реальности внешнего мира и его познаваемости неотомистский метафизический реализм оставляет широкий простор своим приверженцам, требуя лишь одного: сохранения теолого-телеологической схемы.
1. ИСТОРИЧЕСКАЯ ТЕНДЕНЦИЯ     ТОМИЗМА К «НЕПОСРЕДСТВЕННОМУ» ОБОСНОВАНИЮ РЕАЛИЗМА
Исторически первой и наиболее устоявшейся как в томизме, так и неотомизме была тенденция, считающая достоверность реальности внешнего мира чем-то само собой разумеющимся, очевидным, данным нашему сознанию непосредственно. Представители этой тенденции исторически и образовали особое течение так называемого «непосредственного реализма», хотя современные неотомисты сами довольно редко причисляют себя к «чистым» непосредственным реалистам.
Между тем «непосредственное» обоснование реальности внешнего мира, по-мнению защитников такого взгляда, дает существенное «преимущество» '. Ни для кого, считают они, не секрет,
1 Защитники «непосредственного реализма» должны, по-видимому, опираться и на тот факт, что близкую к нему позицию занимал, вероятно, и сам Фома Аквинский. Ведь в XIII веке еще не было тех условий и оснований для скепсиса по этому поводу, и сам по себе тезис о реальности внешнего мира, естественно, не подвергался особым нападкам в стиле философии Нового времени, а Фома
198

«I *
что, чтобы там ни говорили различные философские теории на протяжении веков, они не смогли поколебать обыкновенной уверенности человека в реальности внешнего мира. По мнению исследователя различных течений томизма Г. Мейера, защитники «непосредственного» реализма опираются на тот факт, что «несмотря на весь скепсис и идеализм человечество все-таки твердо убеждено в реальности внешнего мира» (404, 406). Спор ведь идет не столько о том, существует ли Солнце реально, сколько о том, как теоретически обосновать реальность его существования вне сознания. Поэтому-то проблема сводится тем самым не к необходимости обоснования самого тезиса, а к необходимости объяснить его незыблемость, что ставит религиозных философов в довольно удобную позицию при обосновании существования высшей реальности — бога. Бог-де реально существует — в этом сомневаться нельзя, а то, что обосновать это бывает не всегда легко — это уже дело другое, скажет философ от богословия.
Такая позиция томизма по рассматриваемому вопросу породила и саму формулировку проблемы: «обоснование достоверности реальности внешнего мира». Каждый из входящих сюда терминов требует специального объяснения.
Достоверность
и
истина. Обоснование
и доказательство
По сравнению с истиной как совпадении знания и объекта, согласно неотомизму, достоверность представляет собой уверенность, основанную на знании этого совпадения, но не сводящуюся к знанию. Характер же уверенности, а следовательно, и достоверности может быть различным: природная, донауч-ная достоверность, научная достоверность и философская достоверность, которая не ограничивается подысканием очередных оснований, а выясняет последние, имеющие всеобщую природу основания, объясняющиеся «через самях .себя». Различия в июнима-нии терминов «достоверность» и «истина» нужны неотомизму для подчеркивания в знании человека помимо данных разумом истин, еще неких, играющих существенную роль непосредственно данных убеждений. Говоря о достоверности реальности внешнего мира, в которой большинство людей не сомневается, защитники «непосредственного реализма» выдают этот тезис за такой, в котором истина и убежденность слиты воедино, при явном преобладании убежденности. Логическим следствием такой постановки вопроса может быть противопоставление убежденности (как главного) и истинности, а потенциально веры и науки. Отсюда и замена термина «доказательство», несущего в значительной степени смысл «рационально-научного» подтверждения более широким термином
Аквинский не мог дать, да и «не дал его специальной защиты и критики» (404, 406), т. е. исторически не мог выйти за пределы «непосредственного» принятия этого тезиса.
199

«обоснование», включающим все, что может так или иначе вселить в человека уверенность в чем-либо2.
Конечно, одно дело высказать какое-либо суждение, даже привести ряд доводов в его подтверждение, сослаться на чей-либо видный авторитет, и совсем другое быть внутренне убежденным в правильности данного суждения. Марксистско-ленинская философия совсем не отрицает существования у людей убежденности в том или ином положении, но она всегда считала высшим видом убежденности убежденность, основанную на научном знании, т.е. на знании истины. Для диалектического материалиста знание высших достижений науки, несмотря на понимание их относительности, влечет за собой убежденность ;в их 'достоверности. Резкого противопоставления истинности и убежденности в марксистской философии, как научной философии, в принципе быть не может, тем более по такому широкому вопросу, как истинность тезиса о реальности внешнего мира.
Термин «реальность», как мы уже отчасти от-
Тр"наче"ия	мечали 3,   несет   несколько  смысловых   значе-
«Г»	—•
„реальность"
НИИ- Во-первых, он часто употребляется как синоним телесности, вещественности (от гез — вещь) как противоположности идеальному. В таком случае он становится равнозначным термину «объективный мир», «объективная действительность» (или даже «объективная реальность»). Во-вторых, в философской литературе термин «реальность» употребляется в более широком смысле как нечто «имеющее отношение» к вещам (гез), но не представляющее собой обязательно непосредственно чувственно воспринимаемого тела 4. Такое понимание фиксирует утверждение, что данный объект существует, так или иначе «есть налицо». В этом смысле мысль любого (другого) человека и я-мезон так же реальны, как хрустяще* у меня на зубах яблоко5. В-третьих, понятие «реальность в последнем смысле можно расширить настолько, что нечто «имеющее отношение» к вещам, но само не являющееся вещью в конечном счете окажется божественной «реальностью», персонифицированным богом.
Каждое философское учение, как мы уже подчеркивали, по-

I
я*—^
2 С нашей точки зрения эта та же самая проблематика, о которой говорит Ю. К. Мельвиль при характеристике особенностей «критического здравого смысла» Ч. Пирса (161, 381—391). Особенно интересен в данном случае анализ понятия «смутность несомненных верований». Имея в виду конкретный текст Ч. Пирса, Ю. К. Мельвиль пишет, что это понятие «служит двум целям: во-первых, оно ограничивает их притязания, так как они остаются надежными лишь постольку, поскольку они «смутны» и не поддаются уточнению. Во-вторых, оно подчеркивает их надежность, поскольку они остаются «смутными» и не претендуют на абсолютную точность» (161, 386). Неотомисты, по нашему мнению, развивают свою аргументацию именно в этих двух планах. Бог очень хорошо «вписывается» в такую схему.
3 См. настоящую работу стр. 156—158. __      4 См. работу А. И. Уемова (260, 48—50).
5 О понимании "реальнТ5сти в советской философской литературе см. работу С. Т. Мелюхина (165, 48—59).
200

своему интерпретирует термин «реальность», что создает известную путаницу. Для неотомиста в данном случае при обосновании достоверности реальности внешнего мира термин «реальность» означает существование мира в вещественной, телесной форме независимо от человеческого сознания, а также существование чего-то «имеющего отношение» к вещам, но что само не является вещью, т. е. в конечном счете и существование бога. Реальность идеального в неотомистской терминологии будет определена уже как реальность внутреннего мира человека.
С позиций диалектического материализма употребление термина .реальность в первых двух смыслах (если не вдаваться в тонкости вопроса) вполне правомерно. Отвергается лишь правомерность утверждения о существовании («реальности») бога. В мире реальны ,и тела, вещи, и даже многое 'Непосредственно не воспринимаемое (мышление, элементарные частицы и т. д.), но, конечно, не бог. У каждого из указанных «видов» реальности различные философы находят свои особенности и критерии существования, о чем речь еще будет впереди. Здесь же следует подчеркнуть, что все усилия неотомистов при трактовке терминов, входящих в понятие «обоснование достоверности реальности внешнего мира», потенциально направлены на доказательство существования бога. В этом весь смысл особого выделения такого понятия. Наиболее сильный довод в этом направлении сторонники «непосредственного реализма» видят в «очевидности», «непосредственной данности» достоверности реальности внешнего мира.
В наиболее упрощенной, крайней  форме ос-
непосредственного     новные тезисы «непосредственного реализма»,
реализма"	как течения в пределах традиционного томиз-
ма, можно было бы, пожалуй, свести к двум:
1. Если не признавать, что наши чувства непосредственно дают нам знания о существовании реальности вне нашего сознания, то в таком случае оказывается вообще невозможным выйти за пределы сферы влияния .сознания и, следовательно, преодолеть идеализм и эссенциализм.
2. Как свидетельствует история философии, человек не может показать, и это не доказуемо, что познание в себе бытия внешнего мира может быть произведено с помощью умозаключений. Философская достоверность реальности внешнего мира достигается не через доказательство посредством умозаключения, а особым видом анализа того, что уже имеет непосредственную достоверность.
Оба тезиса по сути дела говорят о том, что исключительно умозрительным путем нельзя преодолеть ни субъективного идеализма, ни доказать реальность внешнего мира, что для этого необходимо обращение к чему-то выходящему за пределы сознания. «Непосредственные реалисты» видят выход из возникающих противоречий в обращении к непосредственно чувственно данному. Однако представление о чувственно данном носит в неотомизме
201

в значительной степени созерцательный характер и, конечно, не вытекает из понимания особого значения для развития человека производственной практики, индустрии6.
В открытой форме указанные идеи «непосредственного реализма» в современном неотом-изме встречаются крайне редко7, хотя подспудно присутствуют почти всегда. Дело в том, что современные последователи Фомы Аквинского вынуждены в той или иной степени учитывать критику и результаты, достигнутые философией к середине XX в. и поэтому все более отходить от высказываемых выше тезисов.
Сам ход развития человеческой мысли, ход развития науки, философии и других сфер духовной деятельности человека все более и более свидетельствует об отходе науки в процессе доказательства от «непосредственных» впечатлений человека об окружающей действительности, о все более настойчивом обращении ее к научному мышлению и его аппарату. Роль разума в жизни человечества неуклонно возрастает, и это требует внесения в старую систему схоластической аргументации соответствующих поправок. И последователи Аквината начали усиленно «перерабатывать» высказывания св. Фомы, подгонять их под современность. Это может осуществляться в разных направлениях, до мы остановимся сначала .на одном.
Для более юли менее внимательного исследователя современной философии становится очевидным, что удовлетворительное обоснование достоверности реальности внешнего мира не может быть дости/гнуто .на .пути обращения ко «всем панятны'М и очевидным» чувствам и впечатлениям, поскольку в стороне остается наиболее эффективное средство познания человека — научное мышление. Современные неотомисты не могут не понимать этого и вынуждены искать возможности для усовершенствования своих взглядов.
Отмежевание
от  „наивного
реализма"
По мнению И. Бохенского, защитники естественного, или стихийного, или наивного реализма при обосновании реальности внешнего мира всегда обращались непосредственно к чувствам. По этому же пути идут, как ом считает, и .некоторые новейшие философы. Они, пишет неотомист, «полагают, что полная достоверность существования мира и вещей в мире не может быть обоснована в процессе простого познания, если не прибегнуть к помощи эмоциональных переживаний — вроде боли, страха,.
6 Развернутая постановка подобных вопросов, которые встают и перед ленинской теорией отражения, а также их решение даны, например, Новой Эле-зом (148, 345).
7 Позицию, близкую к «непосредственному реализму», можно найти у неосхоластов типа И. Гредта с его «Элементами аристотелевско-томистского учения» (355) и (356), У. Падовани и других представителей «демистифицирован-ного томизма», по выражению С. А. Эфирова (275, 129).
202

ужаса, любви, ненависти» (302, 43), как это делали У. Джемс (с примером о землетрясении). В. Дильтей и другие. Подобное же слышится, считает И. Бохенский, и «в популярных возражениях скептицизму по этому вопросу: ударьте человека по голове и он сразу поймет, что вне его есть кулак...» (302, 44). Подобная аргументация отвергается современными неотомистами, поскольку ничего, по их мнению, не доказывает. Соответствующие ощущения, пишет неосхоласт, «можно пережить и без кулака. В данном случае, или мы уже через познание знаем, что нечто имеется, или мы ничего через это переживание не получаем, а это-то как раз и требуется для действительного познания» (302, 43).
Из сказанного следует, что «непосредственное осознание» чего-либо, играющее, как мы увидим, столь существенную роль в неотомистском метафизическом реализме, понимается в современном неотомизме далеко не так упрощенно, как представителями «собственно непосредственного реализма», различными видами стихийного, или наивного реализма. Реализм рассматриваемого нами в данном случае направления в неотомизме, хотя и опирается на «непосредственное осознание», тем не менее явно отходит от «наивной детской непосредственности»8. Но может быть тогда рассматриваемое нами течение неотомизма обоснование своих тезисов видит в обращении к анализу, данному «чистым разумом»?
Критика
„критического
реализма"
При обосновании достоверности реальности внешнего мира, пишет И. Бохенский, некоторые современные мыслители отправляются от «примата Я.., считая самым надежным свое собственное существование...» (302, 43). Лишь на основании этого тезиса они затем обращаются к обоснованию реальности внешнего мира. Однако, продолжает неотомист, это ложный путь, поскольку «тезис нечто имеется (ез %\Ы етлуаз) обладает известным приоритетом перед тезисом я есть (1сЬ Ып). Ведь самого-то себя я познаю, так сказать, только окольным путем. Сначала я обращаюсь к предметам и схватываю в мире нечто, вероятно плохо, вероятно поверхностно, но с большой достоверностью. И то, что имеется нечто, и именно как раз нечто, которое лежит передо мной (тог гшг), Не-Я, как обычно говорит философ, оказывается одной из достовернейших истин» (302, 43). Такое направление аргументации определяет отрицательное отношение И. Бохенского к трем известным тезисам Горгия и к скептицизму в целом. Тем не менее и из критики скептического «утрирования, которое все же содержит рациональное зерно» (302, 43), неотомист стремится сделать ряд выводов в пользу некоторых утверждений своей концепции. С одной стороны, о «трагически» маленьких познавательных воз-
8 Обсуждение вопроса  об отмежевании неотомистов от «наивного реализма» см.   в   работе В. Н.   Кузнецова (129, 208).
203

можностях человека (302, 43) 9, а с другой — о «необычайной сложности истины» (302, 43) 10.
Защитники современного неотомизма, взгляды которых мы здесь рассматриваем, начинают постепенно отмежевываться и от представителей различного вида субъективного идеализма как «рационалистического», так и иррационалистического толка, старающихся опереться на «примат Я». Хотя всякий идеализм есть дорога к поповщине, но субъективный идеализм потенциально содержит возможность объявления бога «произведением Я» и тем самым возможность для своеобразных атеистических выводов о «реальности» Всевышнего. Католические философы понимают «атеистические возможности» субъективного идеализма и с самого начала четко определяют по отношению к нему свою позицию.
Итак, историческая тенденция томизма к «непосредственному» обоснованию реализма получила дальнейшее развитие с учетом достижений философской мысли XIX и XX вв.
2. УСТОЯВШАЯСЯ НЕОТОМИСТСКАЯ ПОЗИЦИЯ УМЕРЕННО-НЕПОСРЕДСТВЕННОГО РЕАЛИЗМА
Неотомисты осознают, следовательно, что разработка теоретико-познавательной позиции невозможна ни на основе только «непосредственно чувственного опыта» (остаются без внимания наиболее существенные выводы современной науки), ни на пути обращения только исключительно к разумной, рассудочной сфере человеческого познания (в стороне может остаться тогда источник знаний — внешний мир, а мысль не сможет «вырваться» к действительности, окажется вынужденной вариться «в собственном соку»). Предстоят, очевидно, поиски иной, «средней» позиции. Если к этому добавить, что философ от теологии всегда держит в уме бога, как источник порядка в мире и цели, к которой
9 Рациональное зерно скептицизма состоит, по мнению И. Бохенского, в выводе, что «наши познавательные возможности очень, и я бы даже сказал, трагически малы... Большинство наших знаний только вероятно. Иногда бывает дана абсолютная, безусловная достоверность, но это редко. Человек движется в мире, как слепой, через медленные ощупывания и поиски, с редким ясным пониманием дела и редким надежным успехом» (302, 45).
10 В философских вопросах, считает неотомист, «нет ничего простого. Каждое простое решение является ложным, обычно нездоровым решением, как скептицизм...». Поскольку действительность необыкновенно сложна, пишет неотомист, то «и истина о ней должна быть так же необычайно сложной. Только через длительную и изнурительную работу человек может усвоить некоторые из этих истин, не многие, но некоторые все-таки может» (302, 45).
204	.

направлена вся деятельность человека, то задачу неотомистских философов можно было бы сформулировать следующим образом. При решении одной из основных проблем философии — проблемы •обоснования достоверности реальности внешнего мира — нужно постараться учесть значение как непосредственно чувственных, так и опосредованно рациональных моментов в человеческом познании, а по пути «обосновать» наличие интенциональных, направленных к определенной цели стремлений человека определнных «высшим порядком» — богом. Конкретное осуществление такого плана заставляет современных неотомистов почти всех направлений утверждать, что «основные идеи метафизического реализма Фомы не совпадают ни с наивным реализмом, ни с критическим реализмом в современном смысле» (404, 404),'хотя в дальнейшем выявляется различное понимание ими принципиальной позиции по этому вопросу.
Одно из основных течений современного неотомизма, стремясь к усовершенствованию обоснования достоверности реальности внешнего мира на пути приобщения к современной философской мысли, расставляет акценты следующим образом. При обосновании достоверности реальности внешнего мира главным аргументом все же оставить «непосредственное знание» и, коротко отмежевавшись от «наивно непосредственного» реализма и пантеизма, все свои основные силы бросить на борьбу с «критическим реализмом в современном смысле», т. е. в конечном счете с последователями Канта и различными видами субъективного идеализма как основной, по их мнению, опасности для религиозного мировоззрения в сфере буржуазной философии11. Перед нами оказывается все тот же «непосредственный реализм», но не крайний, а умеренный, учитывающий соответствующую критику временем. Такое течение метафизического реализма в современном неотомизвде мы >в дальнейшем будем называть умеренно-непосредственным реализмом 12.
Представителей течения умеренно-непосредственного реализма очень много, и они в целом, можно сказать, занимают традиционно доминирующее положение в современном неотомизме13.
11 По данному вопросу см. работу В. Н. Кузнецова   (129, 207).
12 По сути дела именно о взглядах представителей течения умеренно-непосредственного реализма в неотомпзме и идет речь у большинства авторов, работы которых представлены в советской философской литературе. См. работы К. М. Долгова (79), (80), (78, 422), Б. Ю. Кузмицкаса (132), В. Н. Кузнецова (129, 172—211), частично С. А. Эфирова (275, 109—133). Многое из того, что говорилось при характеристике позиции современных неотомистов в предшествующих главах данной работы также основано на высказываниях представителен этого направления.
13 Жак Маритен, говоря о неотомистах, которые единодушны с ним по основным исходным пунктам томистской философии, и прежде всего по вопросу о «непосредственности интеллектуального восприятия» (398, 156), называет «покойного отца Жени, Р. Гарригу-Лагранжа, Ж- де Тонкедека, Э. Пейоба, Л. Ноэля, А. Масново, М. Кордовани, Р. Кремера и Э. Жильсона» (398, 156). Именно
205

В целом изложение основных тезисов гносеологии неотомизма, данное и. Бохенским, выдержано в духе именно этого течения, которое считается наиболее приемлемым для доминиканцев вообще. Мы остановимся здесь на рассмотрении взглядов только двух наиболее выдающихся и признанных философов этого направления: Жака Маритена, дающего основные идеи и открывающего пути перспективного развития, и Этьена Жильсона, сообщающего этим идеям историческое и систематическое обоснование с позиций «правильно понятого истинного томизма» 14.
Этьен Жильсон
и
„критический реализм"
Наиболее полную разработку идей умеренно-непосредственного реализма в неотомизме первой половины XX в. дал Этьен Жильсон15. Хота многие из его произведений написаны давно, но их влияние, особенно в переработанном автором виде в новых изданиях, весьма существенно и в наше время. Можно сказать даже, что основные тезисы его работ составляют фундамент указанного выше течения в современном неотомизме 16. Согласно Э. Жильсону, всякий реалист в настоящее время вынужден либо защищать необоснованный реализм, принятый просто как постулат, либо обратиться к так называемому «критическому реализму», который только после детального исследования познания в состоянии сказать, существует ли в действительности вещь в себе или лишь явления. Такая постановка вопроса о достоверности реальности мира, по мнению неотомиста, свидетельствует лишь о том, «насколько глубоко классическая метафизика заражена в настоящее время критикой Канта» (353, 7), а собственно «проблема создания критического реализма является внутренне противоречивой как понятие квадратного круга» (353, 77). Тезис о реальности внешнего мира критически, по егст мнению, не только невозможно обосновать, но и не нужно. Это, пишет Э. Жильсон, очевидно для всякого «метафизика реализма» (553, 195), а для того, что «очевидно, напрасно требовать доказательства» (353, 197). Пока философ придерживается реализма, он не может быть собственно «критиком». И наоборот, «как только принимаются уеп погшшз за критику, — пишет Э. Жильсон,—
единство по основным исходным позициям, несмотря на расхождение во мнениях по ряду вопросов, создает для них, считает Ж. Маритен, возможность коллективной работы (398, 156). Сюда же следует помимо указанных неотомистоз, отнести Г. Клокера (377), Р. Мак-Инерни (401), К. Фэя и Г. Тиблиера (348), П. Хоенена, Ж. Ван Рита, Ф. Ван Стенбергена (466), Л. де Реймейкера (331), К. Фабро (345), К. Джакона, М. Кромпеца (375) и многих других.
14 Вероятно, этот факт послужил основанием для В. Н. Кузнецова говорить о «неотомизме Маригена» и «томизме Жильсона» (129, стр. 173, 202).
15 Изложение взглядов Э. Жильсона см. в работе В. Н. Кузнецова (129, 202—211). Специфику взглядов Э. Жильсона В. Н. Кузнецов видит в том, что «довольно трезво оценивая попытки развить томизм за счет 'включения в него элементов более поздних идеалистических учений, Жильсон с большой убедительностью показывает невозможность этой операции без разрушения основных принципов учения Фомы» (129, 211).
16 См. работы Э. Жильсона  (349), (352),  (353),  (351).
206

то становится ясным, что та доктрина, к которой приходят, действительно с полным правом может называть себя критической, но зато она теряет право называть себя реалистической. В суждении существования (в этом случае) само существование может быть провозглашено лишь в качестве постулата или предиката. Тот же факт, что многие отрицают это, доказывает только, до какой степени три века идеализма стерли в нас то глубокое чувство экзистенциального реализма, на котором покоилась вся классическая философия» (353, 182—183).
Общее отрицательное отношение Э. Жильсона к так называемому «критическому реализму» обусловлено той критикой, которой подвергается схоластика со стороны этого известного философского течения, а также рядом исходных принципов неотомизма. По мнению некоторых неотомистов, как мы уже видели, именно философия Нового времени, особенно «критицизм» Канта, явилась основанием для теоретического атеизма 17.
Познаваемость
бытия.
Никакого
,,тё(1!аШте"
Критика Э. Жильсоном «критицизма Канта», опирающаяся, по его мнению и мнению многих других неотомистов, на подлинные взгляды св. Фомы Аквинского, предполагает позитивный в целом ответ неотомизма на вопрос о принципиальной познаваемости бытия. «Это иллюзия, — пишет неотомист, — когда стремятся загнать классический реализм в угол каким бы то ни было «учением о посредничестве» («тёсНа-Изте») 18 под тем предлогом, что между вещью и интеллектом вклинивается целая серия неопределенностей и что интеллект отделен от вещей чувствительностью (зегшЫШё). Человеческий интеллект так же, как и человеческая 'чувствительность, «е существует отдельно от человека, интеллектом и чувствительностью которого они являются. Если познание, при помощи которого мы исследуем природу, является человеческим познанием, то тогда вполне обоснованно можно сказать, что между познающим субъектом и познаваемым объектом ничто не выступает посредником» (353, 226—227). Исходя из этого делается непосредственный вывод о познаваемости бытия, в данном случае о познаваемости внешнего мира.
Поскольку, считает Э. Жильсон, у актуального бытия есть только одна противоположность — небытие, то нет никакой промежуточной возможности кроме познания существующего или отсутствия всякого познания. «Если, — пишет он, — нет бытия, то нет ничего, и мы не можем больше думать, так как в этом случае нам не о чем больше думать. Отсюда с необходимостью следует, что если познание существования является абстрактным, то в результате возникает абстракция, неотделимая от существования,
17 См. настоящую   работу,   глава 1.
18 Слово «течИаИзте» может иметь много значении и наш перевод довольно условен.
207

от которого она абстрагирована» (.353, 227) 19. В этом смысле он и интерпретирует известное изречение Фомы: «первое, что попадает в интеллект, — это бытие» («епз ез! рптит ^иос^ сасШ т 1п1е1-1ес1и»). «Существование, — разъясняет Э. Жильсон, — сопровождает все наши восприятия, поскольку мы не можем непосредственно схватывать другие существования, которые не были бы каким-то чувственным ^и^|с^с^^^а5, и в этих восприятиях мы не можем схватывать ничего иного, кроме существующего» (353, 226).
Ход мысли Э,' Жильсона достаточно определился. В любом процессе познания человек необходимо схватывает бытие. При этом бытие схватывается прежде всего как независимое от сознания существование, которое и приписывается внешнему миру. Существование познаваемых нами предметов схватывается, следовательно, непосредственно, и тем самым человеку также непосредственно становится очевидна независимая от сознания реальность внешнего мира. С позиций диалектического материализма познание бытия также принципиально возможно, а возникающая в процессе этого познания убежденность в реальности внешнего мира включает в себя элемент «непосредственного» знания. «Наив-' ный» или «стихийный реализм», как неоднократно подчеркивал В. И. Ленин20, черпали свою убежденность из повседневной практики, так сказать, «непосредственно». Однако подобная «непосредственная очевидность» не является критерием истинности для достоверности чего-либо, а соответствующая «ясность» объясняется исходя 'ИЗ практики, ка.к ее понимают в .марксизме.
Экзистенция против эссенции
Как полагает Э. Жильсон, основной недостаток всей западноевропейской философии заключается в том, что она от Платона и Аристотеля, через Дунса Скота и Суареса до Декарта, Канта и Гегеля основана на явном приоритете сущности (эссенции) по отношению к существованию (экзистенции). Томизм же, по его мнению, представляет собой исключение21, поскольку, согласно Фоме Аквинско-му, «метафизика начинается с рассмотрения существования. Одним словом, томистская метафизика является в собственном смыс-
19 Конечно, читаем мы, «интеллект может абстрагировать из познаваемой вещи любой из ее элементов или для того, чтобы думать о ней отдельно, или для того, чтобы подумать, что же осталось от вещи после абстрагирования от нее этого элемента... Но спрашивается, как можно мыслить о целом и части какой-нибудь субстанции отдельно от ее бытия (ГёЧге)?» (353, 227).
20 См. В. И. Ленин (3, 18, стр. 63—64, 67—68, 115—117 и др.). Все же в марксистской литературе, чаще говорят о «стихийно-материалистической точке зрения» (3, 18, стр. 293, 262), когда исследуется «естественноисторический материализм, т. е. стихийное, несознаваемое, неоформленное философски-бессознательное убеждение подавляющего большинства естествоиспытателей в объективной реальности внешнего мира, отражаемой нашим сознанием» (3, 18, 367). Это взятое В. И. Лениным у Ф. Меринга определение позволяет более глубоко понять суть проблемы и избежать путаницы.
21 См. работу Э. Жильсона (349, 60 и далее). Данная работа является переизданием его книги (350).
208

равненное им к бытию, более широко по содержанию, чем сущность, которая характеризует лишь определенный, конкретный «образ действий бытии». «Определение же существования в той или иной частной форме просто выражает, следовательно, некоторый способ ограничения» (353, 220). Очевидно, бытие как существование охватывает абсолютно все: и что познается, и кто познает, совпадает с ними; и «роме бытия ничего нет. Поэтому-то человеческое познание всегда, прежде всего и непосредственно схватывает существование, приобретая убеждение в объективной реальности внешнего мира.
Само по себе указание на необходимость при познании исходить прежде всего из действительности, из того, что есть, а не просто из возможности, даже и реальной, составляет основу всякого научного познания — с этим спорить не приходится. Но ход мысли неотомистского философа имеет тенденцию свести существенное, открываемое человеческим познанием закономерное некой простой мыслительной, понятийной возможности. Именно эту смысловую нагружу несет, по его мнению, термин «эссенция», «сущность». Тем самым он по существу обкрадывает способность •науки к предвидению и к соответствующей ее прогнозам преобразующей действительность деятельности людей, поскольку она строит якобы лишь мыслительные конструкции, не имеющие выхода к действительности. Вот на этом стоит остановиться особо. В принципе, пишет Э. Жильсон, «можно от-в иё'рПа?хеииРш1ук'' правляться или от мысли, или от бытия, но нельзя проделать и то и другое сразу. Если же при этом претендуют на построение томистской эпистемоло-гии, то всякому известно, что отправным пунктом должно быть бытие» (353, 77), т. е. в данном случае существование. Однако, пишет неотомист, с течением времени в этом отношении стало проявляться своеобразное «переворачивание исходной позиции реализма, что необходимо влечет за собой аналогичный переворот в иерархии наук. Там, где любой вопрос направляется прежде всего на бытие, высшей наукой является наука о бытии как о бытии: всякий истинный реализм включает в себя, следовательно, признание безусловного примата метафизики. Там же, где любой вопрос направляется прежде всего на познание, метафизика теряет свое абсолютное господство и должна направить часть своих сил на критику» (353, 106—107).
Из сказанного Э. Жильсоном видно, что он не согласен с установившейся в наше время «иерархией наук», а приоритет существования над сущностью, о котором так много говорилось, в конце концов является философским обоснованием приоритета «науки о бытии «ак бытии», т. е. в данном случае «науки о боге», по отношению к другим сферам человеческого познания. Следовательно, общее заключение неотомиста, что «установить способность нашего духа к истине, значит экспериментально доказать, что он достигает бытие» (353, 94) — еще только полдела. Нужно
210

ле экзистенциальной» (349, 166—167) 22. Это важнейшее для метафизики неотомизма заключение применительно к проблеме обоснования достоверности реальности внешнего мира сразу же приводит по крайней мере к двум следствиям.
Первое следствие сводится к тому, пишет Э. Жильсон, что «в конце концов никак нельзя занять позицию реализма до тех пор, пока не принимают реализм полностью» (353, 224) 23. Поэтому «мыслить реалистически — значит мыслить именно в соответствии с нашим определением человека как разумного животного (в этом сущность человека), значит несомненно понимать, что основой нашего познания как познания реального по существу своему является экзистенциальный акт, который делает познание бытием и именно таким бытием, каково оно есть. Тем не менее, — пишет неосхоласт, — мы еще очень далеки от окончательного вывода, поскольку отказываемся легкомысленно допустить, что истина — это простая адекватность понимания и вещи» (353, 224). Здесь, как и подобает богословствующему философу, у Э. Жильсо-на начинает проявляться другой, теологический вывод из признания примата экзистенции перед эссенцией. Для того чтобы придать формуле об истине «ее полный реалистический смысл,— подчеркивает неосхоласт,— нужно выйти за пределы схемы, в которой вещь сводится к сущности, сводится к чему-то ^шсЫНё), что выражено в определении. Все ноэтическое (поение) святого Фомы требует от нас выхода за пределы этой схемы, о чем он сам говорит в свойственных ему терминах, как о чем-то без сомнения очевидном: последней основой того, что мы знаем о вещи истинного, является не ее сущность, а акт существования вещи» (353, 224). Эта мысль проводится и обосновывается неосхоластом неоднократно24.
Из сказанного Э. Жильсоном видно, что существование, при-
22 О различии в понимании понятия «экзистенция» неотомизмом и экзистенциализмом смотри, например, М. В. Желнов (90, 404—409). Особенно важно понимание различного содержания понятии Ех-5151епг у неотомистов, Ех1з1епг у Сартра и Ек-315(епг у Хайдеггера (90, 405—406).
23 «Томизм тех томистов, — пишет Э. Жильсон, — для которых очевидное понятие потеряло, кажется, всякую ценность, а понятие «человеческого познания»— всякое значение, находится в состоянии прогрессирующего разложения. Настоящая книга является, следовательно, критическим анализом картезиано-томизма, или кантиано-томизма, то есть критическим анализом сущности метафизической тератологии, главным объектом исследования которой является разъяснение нормального в свете патологии» (353, 7).
24 «Понятно, следовательно, что для реалиста последней основой того, что вызывает опыт, является акт существования» (353, 220). Развивая свои соображения, Э. Жильсон пишет далее: «Когда в чувственном опыте то или иное бытие предстает познанию, интеллект более не схватывает существование, которое делает его таким или другим. Определенный «образ действий бытия» («ташёге сГёЧге») состоит не более как в том, чтобы определенным образом быть. Короче, модус, согласно которому существует вещь, смешивается в этой вещи со свойственным ей образом существования. Что же касается бытия, взятого в его чистой актуальности и без какого-либо модального определения, то оно не может стать добычей естественного опыта: это Бог» (353, 220).
209

'также выразить свое отношение к гносеологическому оптимизму естественных наук, отвергающему признание метафизики в качестве единственной и универсальной науки. Конечно, и на этом пути есть свои крайности: или реального мира может не оказаться вообще, а одни сущности, или сущность может предстать как нечто непознаваемое в принципе и т. д., но все подобные философские выводы все же подрывают веру в старую метафизику, долго служившую основой для теологических концепций. Критика Э. Жильсоном «эссенциализма» в конечном счете ставит своей задачей принижение роли естественных и общественных наук при решении широких вопросов мироздания.
Все сказанное до сих пор Э. Жильсоном ха-
„Очевидность"        растеризует его реализм лишь как непосред-„демонстративность"    ственный,   враждебный   «критическому».   Может создаться впечатление, что он ничем не отличается  от  наивного  реализма,  совершенно  игнорирует  роль суждения при приобретении знания о достоверности  реальности внешнего мира. Это далеко не так. Следует поэтому остановиться на анализе неотомистом  мыслительных операций человека и их возможностей, показать, почему  (несмотря на все вышеизложенное) Э. Жильсон является представителем хотя и непосредственного, но. г/мереннонепосредственного реализма.
Конечно, тезис о достоверности реальности внешнего мира человек, согласно Э. Жильсону, получает не через процесс доказательства, не опосредованно, а непосредственно. «На вопрос: как узнать существует ли вещь? — реализм... отвечает: воспринимая ее (еп 1а регсеуап!)» (353, 203). Такое представление об очевидности неосхоласт отличает от «демонстративного» заключения. Если, пишет он, при возникновении какого-либо вопроса «предложение очевидно — оно не постулат, а аксиома или принцип. Если же предложение можно доказать, оно ни постулат, ни принцип, а вывод» (353, 194)25. На этом следует остановиться.
Противопоставление «очевидности» и доказуемости, рассмотрение соотношений между аксиомами, постулатами, принципами и выводами поднимает по сути дела все тот же вопрос о значении проблем, -выдвинутых «критикой» Канта: о возможностях человеческого познания и особенно о роли научного мышления. Неосхоласт, несомненно, понимает необходимость признания роли научного мышления. Однако нежелание, да, очевидно, и невозможность отказаться от основных тезисов своей позиции заставляет его искать решение проблемы на пути специфической трактовки смысла и функций суждения.
25 Для понимания высказывания Э. Жильсона в данном случае важно знание различия между терминами: аксиома и постулат. Согласно неосхоластической терминологии понятие «.аксиома-» фиксирует нечто такое, что, очевидно, независимо от желания и воли людей вообще, в то время как понятие «постулат» предполагает ту или иную степень субъективного принятия людьми чего-то, «договоренность», хотя само это что-то может быть и очевидным.
211

„Суждение без понятия"
Хотя представление о роли суждения в познании существующего как бытия у Э. Жиль-сона менялось и не всегда последовательно проводится, все же можно установить специфическую для него постановку вопроса и то основное противоречие, которое он пытается преодолеть. Прежде всего следует отметить проводимое нео-томистом различие между существованием как тем, что «есть налицо», и бытием как чем-то содержащим наряду с существованием еще также прошлое и возможное существование. «В определенном смысле, — пишет неосхоласт, — бытие всего мыслится нами отдельно от существования по той простои причине, что существование само по себе мыслить невозможно» (349, 3) 26. Такой странный на первый взгляд вывод тем не менее непосредственно вытекает из занятой Э. Жильсоном позиции противопоставления существования и сущности. Существование схватывается, по мнению неотомиста, посредством «мыслительной силы суждения». Так как существование «находится вне сущности, то оно находится и вне пределов абстрактного представления, хотя и не вне сферы интеллектуального знания. Тем не менее, поскольку собственно суждение является наиболее совершенной формой интеллектуального знания, существование оказывается его обычным объектом» (349, 222) эт. В результате складывается оригинальное положение: существование схватывается в суждении, но не может мыслиться в суждении и тем более не может быть выражено никакими понятиями28.
Подобная позиция довольно близка к критикуемой самим же Э. Жильсоном концепции «суждения без понятия». Ведь согласно его представлениям, хотя суждение и представляет собой «осмысливающий интеллект», оно может выяснить лишь мыслительную сущность чего-либо. Однако имеется «интеллектуальное познание, рассматривающее существование, и в результате такого рассмотрения все же не возникает изображение какой-либо сущности. Такое интеллектуальное познание — это акт, отвечающий на акт» (349, 207).
28 «Насколько бытие мыслимо отдельно ог актуального существования, настолько же актуальное существование немыслимо отдельно от бытия. Философы просто должны принять в качестве первого принципа метафизики одну из фундаментальных возможностей человеческого разума утверждать бытие минус актуальное существование... Давайте пойдем еще дальше, — пишет неосхоласт,— недостаточно сказать, что бытие мыслимо независимо от существования; в собственном смысле следует сказать, что бытие всегда мыслимо нами отдельно от существования...» (349, 3).
27 В более ранней своей работе, к которой мы уже обращались, Э. Жиль-сон считал, что существование может быть познано в суждении (353, 225—226).
28 «Когда понятие бытия, — пишет Э. Жильсон, — напротив, абстрагирован-но от воспринимаемого чувством конкретно существующего, суждение, которое изрекает бытие этого существования, приписывает существование бытию таким, каким его воспринимает интеллект, то есть как «видимое» («vii») в чувственно данном, от которого оно абстрагируется» (349, 202).
212

Экзистенциальная
нейтральность
философской
спекуляции
понятиями
Из сказанного Э. Жильсоном неумолимо вытекает, что в строгом смысле существования как «понятия» не может быть    в    принципе. «Понятия», которое будучи добавленным к пониманию существования могло бы заставить его   обозначать    актуальное    существование, просто нет, так как «об этом не может свидетельствовать ни одно понятие»   (349, 3) 29.   Вслед  за   Кантом   Э. Жильсон   приходит   к выводу, что «понятие реальности не содержит в себе ничего, кроме понятия возможного»  (349, 4). По мнению этого известного нео-томиста важнейшая «метафизическая истина заключается в том, что существование не является предикатом...» (349, 193) 30. Отсюда и вывод, что «философская спекуляция сама по себе является экзистенциально нейтральной  и  поэтому должна оставаться  идентично той же самой, независимо от того, существуют актуально ее объекты или нет... Одним словом, понимаемая таким образом философия сможет вероятно сказать нам все о том, что является реальностью, но ничего вообще относительно такой немаловажной детали: существует ли актуально или не существует то, что мы называем реальностью» (349, 4).
Выход из создавшегося в результате его логических выкладок положения Э. Жильсон видит в особом включении «быть» вовсе понятия. «Если «быть», — пишет он, — ускользает от любого абстрактного изображения, оно может быть включено во все понятия и это достигается благодаря суждению существования, Всегда имеющийся в распоряжении человека отклик на существующее оформляется интеллектуальным познанием других актов,
[
находящихся  в  процессе  существования   (ех1з1т^)»   (349, 215) 31. Вывод Э. Жильсона о том, что, «когда мы утверждаем ез1, мы не находимся в состоянии утверждения ^и^<^(^^^:а5, или природы вещи»  (349. 215), свидетельствует о направленности его позиции против эссенциализма, так сказать, против придания любой _    системе понятий и «предикатов» реального содержания. Суждение ~   может, по его мнению, схватывать сущность, но это еще не значит схватить действительную «природу вещи». Здесь неосхоласт — последовательный непосредственный реалист. Но стоит ему перейти к оценке роли суждения в процессе познания или тезиса о достоверности реальности внешнего мира, как его взгляды претерпевают некоторые изменения. Он не может отрицать ведущей ро-
29 «Нет ничего такого, что мы могли бы прибавить к понятию, чтобы заставить его представлять свой объект существующим. Что от того, что мы добавим что-либо к понятию? Что оно может изобразить еще?» (349, 4).
30 «Если предложение «Петр есть» и означало нечто, то только то, что определенный человек по имени Петр актуально имеется, или существует: «Есть-» в данном случае ничего не утверждает, не утверждает даже существования, оно положено в его основу» (349, 201).
31 В другом месте несколько иначе: «Мы схватываем больше, чем существование, мы знаем об этом благодаря любому суждению существования об актуальном бытии» (349, 209).

213

ли суждения в процессе познания, и это вынуждает его переделывать и основные составные элементы суждения применительно к своим взглядам. Хотя достоверность реальности внешнего мира, согласно Э. Жильсону, и открывается в суждении как концепции (сопсерИо), это не значит, что она понята, что она связана с понятием (сопсерШз) 32, выражающим сущность. Это-то признание роли суждения и переделка его на свой лад свидетельствует как раз об умеренности (хотя и путанной) непосредственного реализма Э. Жильсона и его единомышленников. Однако именно такая уступка времени и характерна для современного умеренно-непосредственного реализма неотомистов и именно она рождает основной клубок противоречий, присущих этому направлению.
Сходную  в целом  с  Э.  Жильсоном  позицию
Жак Маритен	занимает и один из ведущих неотомистов со-
итиче   ий          временности Жак Маритен33. У него, правда,
" реализм"	обнаруживается тенденция «более либераль
ного» отношения к требованиям современной
философской мысли •-. Ж. Маритен выступает против «рабского
соединения Аристотеля и св. Фомы», против «механического пов
торения их результатов», за «поиски решений новых, возникаю
щих сегодня проблем» (395, 108). Он считает даже, что «если бы
мы захотели вернуться к прошлому состоянию, то это было бы
богохульством над господством бога в истории» (397, 116). Как
и для Э. Жильсона, для Ж- Маритена существование имеет прио
ритет перед сущностью, и он любит ссылаться на пример, приве
денный св. Фомой: «Живая собака более ценна, чем мертвый
лев» (396, 64)33. В свойственной ему манере письма Ж- Маритен
пишет, что «метафизика св. Фомы сконцентрирована не на сущ
ностях, а на существовании, на таинственном фонтанировании ак
та существования (]аПП55етеп1: йе Гас1е сГех1з1ег)» (396, 72).
Вместе с тем он четко выступает против атеистического экзистен
циализма современности (или «апокрифического экзистенциализ
ма» по выражению Ж. Маритена), в котором «приоритет сущест-
32 «Мы ввели, — пишет Э. Жильсон, — принадлежащее нам различие между сопсерНо и сопсер1из, оставляя за последним более узкий смысл «простого понимания сущности», который оно вызывает в уме большинства наших современников» (349, 190).
33 См. работы Ж. Маритена   (394),   (395),   (396),  (398)   (397),  (399)  и другие. О нем  (384, 1034—1052).
34 Изложение взглядов Ж. Маритена см. в работе В. Н. Кузнецова (129, 173—202). Специфику взглядов Ж. Маритена В. Н. Кузнецов видит в том, что «в многосторонней деятельности Маритена наиболее ярко воплотились попытки превратить томизм в мировоззрение современного человека... Однако в той мере, в какой он сумел стать современным, его идеи не могли не выйти за рамки то-мизма» (129, 201).
35 «Учение св. Фомы фиксируется не на эссенции, — пишет Ж. Маритен,— а на экзистенции» (397, 277). Или еще: «Я убежден, что св. Фома Аквннский, •если употребить модное в наше время словечко, самый экзистенциальный из философов, потому что он является безусловно гуманным философом, и главным образом философом христианского гуманизма. А фактически в экзистенциализме скрыт именно гуманизм» (397, 306).
214

вования покупается, однако, за счет подавления мысли о познаваемости сущности, или природы, покупается ценою высшего поражения интеллекта и интеллигибельности» (396, 13).
По вопросу об обосновании достоверности реальности внешнего мира Ж. Маритен также занимает сходную с Э. Жильсоном позицию, признавая в целом лишь непосредственное восприятие человеческим сознанием факта существования внешнего мира (398, 155, прим. 2). Он отвергает также «Критику» Канта36. Однако если для Э. Жильсона критически мыслить — значит стоять
| на позициях идеализма, то Ж. Маритен даже называет свою теорию позн-ания «критическим реализмом» (398, гл. 3). «Здесь мы
^ отличаемся от Жильсона, — пишет Ж. Маритен. — Мы не только считаем возможным, но считаем даже собственно задачей мудрости — поставить эту проблему совсем в другом виде по сравне-I нию с тем, как это делал идеализм» (398, 141) 37. Однако при реализации такого заявления выясняется, что речь идет в данном слу-
|  чае скорее о различии в терминологии, чем о сути дела. «Проблемой критики, — пишет Ж. Маритен, — не является проблема: «Как перейти от регар! к еззе?», а совсем другая: «Какую ценность на различных ступенях выработки знания следует придавать регареге и ]исНсаге? Поскольку мысль с самого начала представляется соотнесенной с вещами и измеряема неким независимым от,, нее, еззе, то в этом интервале и можно обсуждать, как, при каких условиях и в какой мере осуществляется это соотношение в принципе и в различных моментах человеческого познания?» (398, 142).
Так же, как и у Э. Жильсона, достоверность реальности внешнего мира считается Ж. Маритеном чем-то данным человеку не-
|  посредственно, а задача сводится к выяснению условий и возможностей для объяснения уже очевидного положения.
,,Экзистенциальная
функция
суждения"
Некоторое отличие от Э. Жильсона проявляется у Ж. Маритена также и в его понимании роли суждения при познании реальности внешнего мира. Если Э. Жильсон, как мы видели, вообще считает термин «понятие существования» просто бессмысленным, то Ж. Маритен занимает по этому вопросу более уклончивую позицию, сам иногда употребляет такой тер-
36 «Бессмысленно, — пишет Ж. Маритен, — требовать от философской мысли, чтобы она начинала с доказательства своих познавательных способностей до того, как она нечто действительно познает...» (398, 142).
- 37 Название «критический реализм», по мнению Ж. Маритена, «наиболее подходяще для обозначения философии, чем какой-либо упрощенческий ярлык*,, потому что в этом названии отражен тот факт, что философия «в качестве своей собственной цели исследования выдвигает такую превосходную точку зрения,, где одновременно преодолены эмпиризм и идеализм, реализм и номинализм» (398, 43, прим. 2). Ж. Маритен полагает, что «критико-интеллектуалистская или критико-реалистическая (имея в виду важность самой философии и метафизики для науки) схема более точно соответствует той широкой логической вселенной,, картину которой дает современное развитие науки» (398, 43).
215;

мин и возражает против «отказа экзистенции во всякой собственной интеллигибельности», считая такой тезис «ошибкой, радикальнее и более обиднее которой, для познающего духа, едва ли можно найти», так как «понятие экзистенции... обладает абсолют-но первейшим интеллигибельным содержанием» (396, 16—17). Это тем не менее не меняет сути дела, поскольку не только различаются «бытие как предмет первой деятельности рассудка, или простого схватывания» и «вторая деятельность духа — суждение», противопоставляющее дух «акту экзистенции» (396, стр. 34— 37, 103), но и подтверждается общий приоритет экзистенции по отношению к суждению. Все же для того, чтобы прийти к «идее бытия», по мнению неотомиста, «акт экзистенции должен быть подтвержден и схвачен в суждении» (396, 47—48). Создается известное противоречие: экзистенция предшествует суждению, но «понятие экзистенции» возможно получить лишь в суждении. Но что же в таком случае получает человеческое сознание в первую очередь, или что является «па{ига ргшз»?
Подобные, вообще говоря, несложные для диалектики противоречия решаются неосхоластами обычно путем признания одновременности обоих актов. Конечно, пишет Ж. Маритен, «суждение следует за простым схватыванием, но здесь, при первом пробуждении мыслей, перьое зависит от второго и второе от первого. Идея бытия («это бытие») в порядке материальной, или предметной (зиЬ]ес{1уе) каузальности предшествует суждению экзистенции, в порядке же формальной каузальности суждение экзистенции предшествует идее бытия» (396, 48). Все же, несмотря на запутанность неосхоластической терминологии, противоречие не разрешается, а утверждение, что «функция суждения является экзистенциальной функцией» (396, стр. 32, 26), заставляет неотомиста наряду с «существованием как постоянно действующим» («ех151еп11а и1 ехегсИа») объективным, достигаемым простым схватыванием, вводить «существование как наблюдаемое» («ех151епИа и{ 51§пШеа{а1), как определенный «интеллигибельный предмет», зависимый от субъекта (398, стр. 191, прим. 1) 38.
Вся мудрость неосхоластического признания «экзистенциальной функции суждения» сводится к различению «идеальной экзистенции», познаваемой в понятиях и «действительной экзистенции», которая частично «схватывается в суждении» (не понятийно), а частично «простым схватыванием» («51'тр1ех арргепепзю») (396, -стр. 27—31, 35—37). В этом собственно и заключается идущая несколько дальше, по сравнению с Э. Жильсоном, умеренность не-
38 «Если я, например, говорю: «В каждом эвклидовом треугольнике сумма всех углов равна двум прямым» или «Земля вращается вокруг Солнца», то в действительности это означает: «всякий треугольник Эвклида существует в мате-лштнческой экзистенции как такой, которая обладает указанным свойством», «Земля существует в физической экзистенции, как обладающая указанным движением» (396, 26).
216

посредственного реализма Ж. Мар'итена. Но, что бы он ни говорил, достоверность реальности внешнего мира достигается для него, в конечном счете, «простым схватыванием», к которому примешивается нечто от суждения. Такой путанный ход мысли позволяет современному неотомизму указанного направления, с одной стороны, «признать» роль «сужденческих» сфер знания, сфер науки, а с другой — оставить лазейку для протаскивания идеи о возможности непосредственно схватывать существование, бытие, что при случае может оказаться и богом.
Рассмотрение взглядов двух известных неотомистов позволяет более рельефно очертить специфику представлений последователей учения Фомы Аквинского на обоснование достоверности реальности внешнего мира и его познаваемости, в свете тех проблем, которые поставила философия в конце XIX и начале XX в., более рельефно очертить позицию умеренно-непосредственного течения в современном неотомизме.

3. СОВРЕМЕННАЯ НЕОТОМИСТСКАЯ ПОЗИЦИЯ УМЕРЕННО-НЕПОСРЕДСТВЕННОГО РЕАЛИЗМА
В современном неотомизме защитники умеренно-непосредственного реализма занимают и сейчас довольно прочные позиции. Свою аргументацию в защиту умеренно-непосредственного реализма современные неотомисты в основном черпают у Э. Жильсо-на и Ж. Маритена и в этом смысле нового здесь не много. Но при всем при том подбор доводов, новые аспекты рассмотрения, необходимость отвечать на критику, возникающую даже в собственной среде неотомистов, — все это существенно влияет на философские позиции умеренно-непосредственного реализма, которые предстают уже в несколько ином свете. Обратимся к взглядам хотя бы только двух современных неотомистов Ж. де Финанса и Ф. Ван Стенбергена.
Жозеф де Финанс
и „бытие как идея"
Среди современных представителей умеренно-непосредственного реализма некоторой оригинальностью взглядов отличается один примыкающий к Э. Жильсону и Ж. Маритену и более молодой чем они представитель французской языковой сферы. Это иезуит Жозеф де Финанс30. По его мнению, «если то-мизм хочет жить и постоянно развиваться», то он сможет это сделать лишь будучи самым строгим образом верен своим фундаментальным принципам. «В то же время ревизуя свои концепции

217
См. работы Ж. де Финанса (327), (328), (329), (330).

и свои выводы, томиэм, в соответствии с Аристотелем, должен сделать их более когерентными тезису: выдающаяся ценность ажта существования... Томиэм, как мы его понимаем, — пишет Ж. де Финанс, — в действительности является полной противоположностью закрытой и автаркической философии» (328, 362). Подобно Э. Жильсону и Ж. Маритену, он считает необходимым «признать вместе с Кантом», что «бытие не является реальным предикатом» (328, 111) и тем самым также стоит на позициях приоритета существования перед сущностью. «Сущность, — пишет он, — рассматриваемая сама по себе без ее отношения к еззе, в действительности есть ничто. Субъект, получающий еззе, помещен в бытие одновременно с полученным актом» (328, 122). Все же Ж. де Финанс больше, чем другие представители направления умеренно-непосредственного реализма, наряду с «понятийным схватыванием бытия вне суждения» (328, 116) считает возможным некоторое понимание бытия через сущность, что соответствует бытию как некой «полноте, содержащей все». Тем •самым еще шире вводится понимание бытия как идеи, наряду с реальным бытием 40. «Напротив, — пишет Ж. де Финанс, — если я могу думать о сущности, только относя ее к еззе, то сам акт, посредством которого я думаю о неопределенном в понятии, утверждает бесконечную полноту Идеи» (328, 61). Все же познание бытия как идеи через сущность — это еще, согласно неосхоласту, далеко не познание реального бытия, экзистенции41.
Философская позиция Ж. де Финанса, следовательно, не выходит за рамки течения умеренно-непосредственного реализма, хотя находится на левом его крыле: «умеренность» проявляется наиболее сильно. Однако эта тенденция непоследовательна, пу-танна и не меняет по существу основную позицию непосредственного реализма.
Фернанд Ван Стенберген
против Йозефа де Фриза
Специфику аргументов в защиту «умеренно-непосредственного реализма» в современном неотомизме можно увидеть, как нам кажется, рассмотрев также взгляды одного из известных представителей лувенской школы Фернанда Ван Стенбергена 42. В самое последнее время в борьбе со своими теоретическими противниками он вновь сформулировал основные доводы в пользу «непосредственного реализма» и, соответственно, подверг
40 «Но эго еззе, идентичное активности ума, — пишет Ж. де Финанс, — в конечном счете само опирается на реальное еззе, управляющее этой активностью» (328, 116).
41 В этом, по мнению Ж. де Финанса, как он отмечает в более поздней работе, и заключается «парадокс идеи бытия» (327, 34).
42 Основной работой Фернанда Ван Стенбергена является выдержавшая 4 издания «Эпистемология» (466), хотя написано им много трудов (469), (468) и наиболее интересующая нас работа (467). К позиции Ф. Ван Стенбергена примыкает и другой известный эпистемолог современного неотомизма лувенской школы Ж- Ван Рит (470). См. также переведенную на русский язык работу Николаса Бальтазара (21).
218

критике всевозможные аргументы в защиту «опосредованного реализма» (467, 209—234). Мы имеем в виду спор Ф. Ван Стенбер-гена с одним из представителей западногерманского неотомизма йозефом де Фризом43. Спор этот особенно интересен для нас потому, что оба оппонента являются известными специалистами, именно в области неотомистской эпистемологии, хотя рассмотрение этого спора связано с некоторыми трудностями. Главная трудность состоит в том, что мы еще не достаточно знакомы с позицией «умеренно-опосредованного реализма» в современном неотомизме и, в частности, со взглядами И. де Фриза. Об этом речь пойдет лишь в следующей главе, и смысл дискуссии станет болег понятным, когда читатель вернется к ее рассмотрению, ознакомившись с этой главой 44.
Говоря о споре Ф. Ван Стенбергена и И. де Фриза, прежде всего следует подчеркнуть, что спор идет между двумя единомышленниками, защитниками неотомистского «метафизического реализма», стремящимися найти лучшие аргументы для его обоснования. Отсюда и общий дружественный тон, хотя со стороны Ф. Ван Стенбергена иногда допускаются и резкости45. Отсюда постоянные оговорки и сетования на непонимание. Как только, пишет Ф. Ван Стендер/ген, обнаруживаются философские контроверзы, касающиеся «старого противоречия между сторонниками непосредственного реализма и сторонниками опосредованного реализма», то создается впечатление, «будто какой-то Злой Гений развлекается шутками над людьми, без конца умножая недоразумения и с удовольствием сея путаницу в душах» (467, 209). Что же это за недоразумения и путаница?
При поверхностном рассмотрении спор действительно может показаться чем-то не стоящим внимания. И. де Фриз постоянно подчеркивает, что он не подвергает никакому сомнению естественную уверенность человека в существовании реальности внешнего мира, что гносеологический аспект проблемы о достоверности реальности внешнего мира не является для философии вопросом первостепенным, что если даже встать на позицию умеренно-опосредованного реализма, тем самым никоим образом не будет поколеблена ни одна из основ метафизических и моральных доктрин, что бояться опосредованного реализма не следует и т. д. Тем не менее все высказанное И. де Фризом не мешает ему вполне определенно заявить, что «непосредственный реализм беззащитен» (338, 216). Со своей стороны Ф. Ван Стенберген согласен, что воп-
43 Речь в данном случае пойдет о высказываниях И. де Фриза в основной его работе (335).
44 См. настоящую   работу,   гл. 5.
45 «Изложение проблем де Фризом, — пишет, например, Ф. Ван Стенберген,— изрядно сложно: аргументы и возражения нагромождаются им таким образом, что следить за нитью дискуссии оказывается не легко. Вот почему я счел целесообразным придать своему исследованию форму «обсуждаемого вопроса» по образцу средневековых диспутов. Это, — считает Ф. Ван Стенберген,— лучший способ навести порядок в идеях де Фрнза» (467, 210).
219

рос о соотношении непосредственного и опосредованного реализма .заслуживает рассмотрения и его нечего бояться. Он полагает только, что в своей аргументации И. де Фриз «оперирует с таким непосредственным реализмом, который весьма отличается от защищаемого мною реализма» (467, 210) и т. д. и тому подобное. Однако, несмотря на схоластическую форму, дискуссия между двумя неотомистскими эпистемологами содержательна. Это частично выявляется уже тогда, когда Ф. Ван Стенберген говорит о «реальном расхождении» его взглядов со взглядами и. де Фриза. Ведь речь идет о «самой природе восприятия», о том. что «науки о природе и философия природы, в конечном счете, радикально снабжаются данными восприятия» (467, 210). А этот вопрос далеко не является праздным и произвольным. В нем фокусируется множество проблем: проблема соотношения чувственного и рационального, эмпирического и теоретического, конкретного и абстрактного, проблема соотношения специальных наук и философии, проблема о характере и возможностях обоснования или опровержения существования бога и т. д. В этом все дело.
При несомненном желании обоих современных неотомистов улучшить и укрепить основные позиции своего учения укажем сразу же на две различные тенденции, которые проявляются в ходе дискуссии. Ф. Ван Стенберген будет обвинять И. де Фриза в том, что он слишком увлекается описательной, «дискриптивной эпистемологией» (467, 222), мало обращая внимания на тезисы, уже выработанные метафизикой и критикой познания. Для Ф. Ван Стенбергена любой анализ восприятия сам по себе не может изменить или поставить под сомнение метафизические истины. Обращайся в основном к метафизике, а не к «физике» — таков его девиз. И. де Фриз, соглашаясь в главном с Ф. Ван Стенбергеном, пытается более решительно учесть успехи наук о природе и роль восприятия в исследованиях естественных наук.
Так или иначе, и. де Фриз вновь поднял вопрос о соотношении непосредственного и опосредованного реализма. Уже давно, пишет он, люди стремятся понять, насколько «очевидно существование (и природа) внешних вещей. А если это очевидно, то является ли эта очевидность непосредственной или опосредованной. Кроме того, если непосредственной очевидности нет, то, естественно, возникает вопрос о доказательстве, в собственном смысле, реализма внешнего мира» (338, 206). Последнее предположение отличает, по мнению И. де Фриза, опосредованный реализм от непосредственного46. Ф. Ван Стенберген выступил против такой по-
46 «Непосредственный реализм, — пишет И. де Фриз, — предполагает непосредственную очевидность для людей существования внешних вещей... Согласно этой теории ощущение достигает этой убежденности, следовательно, вполне самостоятельно, без вмешательства каких-либо внешних моментов. Поэтому убежденность в существовании внешних вещей достигается так же непосредственно, кал сознание достигает своих собственных протекающих в настоящее время мыслительных актов» (338, 210).
220

становки вопроса. Разгорелся спор. Он протекал в двух направлениях. С одной стороны, Ф. Ван Стенберген занялся опровержением всех аргументов И. де Фриза против «непосредственного реализма», а с другой — дальнейшим развитием тех аргументов в пользу позиции «непосредственного реализма», которые сам И. де Фриз признает за этой философской позицией.
По мнению И. де Фриза, непосредственный реализм не учитывает, что «в сенсорном восприятии человек не достигает непосредственно реальности в себе воспринимаемого объекта» (338, 214), что восприятие «искажает то, что существует на самом деле» (338, 208), что внутренние чувства действуют на сами внешние вещи, а ощущения, имеющие своим объектом собственное тело, обнаруживают возможность иллюзорных восприятий в этой области, как это наблюдается у ампутированных (338, 219—
220). Ф. Ван Стенберген отвергает эти аргументы на том основании, что поскольку восприятие у человека связано с сознательной деятельностью, проникнуто разумом, то и в восприятии человек познает не только «феномены», но и сам способ бытия (467, 227), что в ощущении непосредственно воспринимается «действие объекта на орган и это действие представляет собой аутентичное непосредственное обнаружение объекта», которое уточняется затем наукой (467, 250), что иллюзии ампутированных состоят «не в смешении содержания воображения с объектом восприятия», а в неверной локализации актуальных болезненных ощущений и эта ошибка «не имеет никакого отношения к непосредственному реализму» (467, 230).
По мнению И. де Фриза, в пользу непосредственного реализма говорит то, что имеется естественное, интуитивное убеждение людей в возможносш через чувства познать мир и уверенность в существовании внешнего мира (338, 210), что воспринимаемые объекты все-таки существенно отличаются от воображаемых объектов (более интенсивны, не могут быть изменены посредством простого волевого акта) (338, 213), что действительно нельзя воспринимать любой частный атрибут (1аШё) объекта, не воспринимая его реальности, а влияние субъективных факторов может не ставить под сомнение собственную реальность объекта (338, 220—
221). Соглашаясь в этом с И. де Фризом, Ф. Ван Стенберген считает сверх того, что все попытки проложить «мост» между «представлением» и «вещью в себе» при отказе от непосредственного реализма действительно ведут к субъективизму и идеализму (467, 231), что разница между миром воспринимаемых и миром воображаемых объектов четко заметна в «пробужденном и внимательном сознании» и эффективно контролируется органами восприятия (467, 231), что И. де Фриз «явно путает непосредственный реализм с наивным реализмом», в то время как речь должна идти о критическом реализме (467, 232) 47.
47 «Защищаемый мною непосредственный реализм, напротив, является критическим реализмом, — пишет Ф. Ван Стенберген, — который признает вклад
221

Та швы вкратце аргументы и контраргументы .современных неотомистов, опровергающих и, наоборот, утверждающих позицию «непосредственного реализма». На этом фоне мы можем уже со знанием дела выявить суть спора, отбрасывая детали и плутание в схоластических дебрях.
Сущность спора
Вопрос о сущности спора между двумя современными неотомистами может быть решен только из сопоставления существенного в основных точках зрения спорящих сторон. Хотя обнаружить и четко выделить позиции того и другого неотомиста не так-то уж легко, но мы все же попытаемся проделать эту операцию.
Аргументы, приведенные И. де Фризом, свидетельствуют о том, что он стремится найти решение проблемы об убежденности человека в реальности внешнего мира посредством «точного описания восприятия в его основных элементах». На этом пути он -выделяет три вида «объективного присутствия» вещи в восприятии: «телесные данные» (или «вещь») «конкретно представленные данные» (или образ) и «абстрактно представленные данные» (или концепции) 4Ь. Сопоставляя и обсуждая эти составные части категории восприятия, И. де Фриз делает ряд выводов с несколько скептическим оттенком. С его точки зрения тактильные и визуальные восприятия дают человеку непосредственное познание или опыт о реальном мире тел, т. е. о протяженных объектах, расположенных один относительно другого и относительно собственного тела человека. Эти тела имеют геометрическую форму и, если формы четкие, а тела достаточно удалены от глаз человека, многообразную поверхность, являющуюся человеку, и т. д. Другие восприятия, связанные, правда, с тактильными и визуальными, также дают человеку возможность познавать непосредственные действия, которые оказывают на него окружающие тела. Однако природа этих действий и производящих их «возбудителей» непосредственно в восприятии человеку не дается. Дело в том, считает И. де Фриз, что эти восприятия несут в себе определенные субъективные состояния, локализованные в каком-то органе (ощущение холода, восприятие звука, запаха, вкуса) и вызваны тем или иным возбудителем, хотя природа этого возбудителя и его действия в самом восприятии человеку не открываются. В результате, согласно точки зрения И. де Фриза, эти восприятия не дают человеку ни непосредственного знания «физической» природы возбудителей, ни .природы их действия49.
Позиция же Ф. Ван Стенбергена значительно отличается от
субъекта в ощущения, роль физических законов в конституции воспринимаемого объекта и, как следствие, различие между «чувственной реальностью» и «физической реальностью». Эти две реальности совпадают лишь в отдельных случаях, в тех, о которых шла речь и где мы познаем тела такими, какими они являются сами по себе» (467, 232—233).
48 Более подробно см. настоящую работу, гл. 5, стр. 249—250.
49 Для сравнения см. работу Ф. Ван Стенбергена  (467, 214—220).
222

только что изложенной. Он призывает, с одной стороны, в пределах описательной, «дискриптивной эпистемологии» провести точный анализ данных познания, а с другой — добавить некоторые размышления, взятые из неотомистской «критики» познания, т. е. исследовать восприятие в аспекте его ценности среди других составных элементов процесса познания (467, 222—223). В результате позицию Ф. Ван Стенбергена, как современного защитника «непосредственного реализма», можно сформулировать следующим образом. Непосредственный реализм признает, что всякое сенсорное восприятие непосредственно открывает познающему субъекту присутствие и действие реального возбудителя. Этот факт 'является следствием природы самого ощущения, которое представляет собой схватывание сознанием транзитивного действия, выполняемого внешним телом в определенном сенсорном органе. Отрицание этого тезиса, означает, по мнению Ф. Ван Стенбергена, непонимание природы восприятия в ее сущности, хотя сам по себе этот тезис и требует ряда уточнений, касающихся тактильных, визуальных и других восприятий. Все эти восприятия в различной степени дают, согласно точки зрения Ф. Ван Стенбергена, непосредственное познание «природы тела в себе» (467, 233) 50. Отсюда вытекает, пишет он, что «непосредственный реализм вполне приемлет всю сложность телесного мира и осознающего субъекта, наделенного органами восприятия. Он приемлет также относительность человеческого познания в восприятии чувственных «качеств». «Совокупность моих восприятий, — говорит Ф. Ван Стен-берген, — лишь частично открывает мне вещь в себе такой, какова она есть независимо от моих восприятий. Очевидно также, что для координации уверенности в возможность схватывать природу телесного мира необходимо сотрудничество различных чувств» (467, 234).
Следовательно, тактильные, визуальные и другие восприятия в совокупности дают возможность человеку, считает Ф. Ван Стен-
50 Уточнение основного тезиса непосредственного реализма, сделанное Ф. Ван Стенбергеном, выглядит так. «1. Тактильные восприятия являются схватыванием сознанием взаимодействия через контакт и давление между телесным возбуждающим и телесным органом. Это схватывание сознанием включает непосредственное познание возбуждающего в себе и как реального и как телесного (протяженного, расположенного, объемного, ограниченного поверхностью, временного). 2. Визуальные восприятия позволяют подтвердить и утвердить объект тактильных восприятий путем более ясного и более четкого различения контуров и соответствующего расположения тел, которые окружают собственное тело сознающего субъекта. 3. Восприятия цвета, звуков, запахов, вкуса, тактильных качеств (тепло, холод, тяжесть и т. п.) и любого другого чувственного качества обладают непосредственным объектом в виде происходящего, или нового состояния, аффектирующего этот сенсорный орган. Благодаря действию тактильных и визуальных восприятий сознающий схватывает непосредственно эти новые состояния как результат воздействия, произведенного телами, окружающими тело субъекта. Воспринятые качества не являются, следовательно, «представительством чего-то недоступного в себе», а свидетельством действия окружающих тел, каким оно предстает в различных сенсорных органах. Воспринятые качества также обнаруживают, в некоторой '.мере, природу окружающих тел» (467, 233).
223

берген, непосредственно познавать реальные тела51. Общий ответ на вопрос о достоверности реальности внешнего мира, согласно мнению неотомиста, дает, конечно, метафизика52, хотя он и должен быть в тех или иных отдельных случаях дополнен данными специальных наук. «Чаще всего эти проблемы могут быть разрешены без соперничества с науками о природе, — пишет Ф. Ван Стенбер-ген, — и наиболее хорошо раскрываются в специальной критике, то есть неотомистской критике наук» (467, 223) 53. Однако Ф. Ван Стенберген особенно «настаивает на том, что исследование подобных сложных проблем ничего не меняет в полученных уже выводах общей эпистемологии, особенно всего касающегося непосредственного реализма» (467, 226—227) 54. Возражения же своего оппонента по дискуссии, защитника опосредованного реализма, И. де Фриза оцениваются Ф. Ван Стенбергеном как следствие наличия в его взглядах особого «состояния духа, которое среди современных мыслителей встречается довольно часто. Отец
51 Учитывая достижения неотомистской метафизики и понимая термин «реальное существование тела в себе» как «отличающуюся от познающего субъекта реальность, а не произведенную им сознательно», Ф. Ван Стенберген определенно выступает за признание существования «реального объекта в себе». «Тела являются протяженными сами по себе, так как протяженность воспринимаемого объекта представляет для человека условие возможности тактильного восприятия, которое является схватыванием сознанием пространственного контакта двух тел, возбуждающего и органа. Возбуждающее и орган гомогенны в отношении к протяженности, поэтому деформация объекта субъектом здесь исключена» (467, 223). Аналогичным образом утверждается, что протяженные тела сами по себе расположены, локализованы, сменяют друг друга во времени, сами по себе обладают объемом, геометрической формой, качественной дифференциацией и т. д. (467, 223—224).
52 Существуют ли реальные тела в себе? — задает вопрос Ф. Ван Стенберген. Это зависит, считает он, от смысла, который придают слову «в себе». «Если этр слово означает отличающуюся от познающего субъекта реальность, а не сознательно им произведенную, то ясно, что реальный объект существует в себе. Если же под словом «в себе» понимают реальность, которая существует независимо от реальности познающего субъекта, то такая характеристика непосредственно не дается. Другими словами, — лодчеркивает свою основную мысль Ф.Ван Стенберген, — онтологический статус воспринимаемых объектов непосредственно не познаваем. Этот вопрос ставится метафизикой, которая выдвигает и обсуждает различные гипотезы, такие как монизм, пантеизм, креационизм, плюрализм и т. д.» (467, 223).
53 Грубо говоря, при обсуждении «философских  вопросов естествознания».
54 В другом месте результат рассуждений Ф. Ван Стенбергена, защитника непосредственного реализма, формулируется так. «Сенсорная система человека» (то есть совокупность всех его сенсорных органов) без какого-либо посредничества позволяет вступить в контакт с действующими на него телесными реальностями. Этот контакт «приводит в действие сознательную активность (восприятие) человека, которая является непосредственным познанием (опыт, интуиция), телесных реальностей, создающих, в органах, человека качественно различные действия. Таков, — по мнению Ф. Ван Стенбергена, — точный радиус действия непосредственного реализма. Непосредственное познание этих данных, — считает неотомист, — является отправной точкой для всех последующих исследований, которые стремятся осветить природу телесного мира, природу человеческого мира, природу человеческого сознания как воспринимающего сознания и природу их отношений» (467, 227).
224

де Фриз, — пишет неотомист, — не освободился еще от некоторых предрассудков, унаследованных от современной критики познания, а именно: страха перед мечтой; картезианского предрассудка «закрытого сознания», или «представительства», замещения сознанием недоступного в себе; кантианского предрассудка феномена, лишенного всякой онтологической ценности» (467, 234). По мнению Ф. Ван Стенбергена, изложенное им «возвращение к аутентичным данным сознания позволяет избежать всех предрассудков и сетей» (467, 234).
Итак, с полной уверенностью можно констатировать    теперь сущность опора двух меотомистов   наших   дней,   в котором  проявилась специфика гносеология именно современного неотомиз'ма. Во взаимной перебранке умеренно-непосредственного и умеренно-опосредованного реализма в современном неотомизме в схоластическом виде отразилось различное понимание отношения традиционных основ неотомизма к активной преобразующей мир деятельности людей,  к  возрастающей  роли  человечества   как  субъекта познания, а следовательно, к современной науке. Ф. Ван Стенберген более   консервативен,   жесток   и   строг.   Убежденность   в   существовании реальности внешнего мира дана человеку непосредственно и нечего особенно здесь мудрить. Данные специальных наук ничего изменить не могут.  Подтекстом такого    тезиса    является мысль, что убежденность в реальном существовании бога также дается непосредственно и не связана с необходимостью обсуждения на уровне выводов из успехов современного естествознания, и. де Фриз несколько более радикален, не настолько жесток и :трог, чтобы совершенно изолироваться от опосредованной обра-эотки человеком данных современных наук и некоторой необходимости их учета при характеристике возникновения убежденности в существовании реальности внешнего мира. Подтекстом та-<ого утверждения оказывается мысль о возможности обсуждать тричины убежденности человека в реальном существовании бога, 1сследуя и его опосредованно-субъективную деятельность. Не от-1ахиваться от субъективного, а через него проникнуть к объектив-юму. Цель одна: обосновать основную идею всякого теологичес-сого мировоззрения в современных условиях, средства — разные.
4. НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ
ЗНАНИЕ
И СОВРЕМЕННОСТЬ
Причины, приведшие к возникновению, укреплению и дальней-гему развитию позиции умеренно-непосредственного реализма в эвременном неотомизме и его гносеологии, — многообразны. Они зязаны, естественно, с особым характером постановки и решения

225
М. В. Желнов

де Фриз, — пишет неотомист, — не освободился еще от некоторых предрассудков, унаследованных от современной критики познания, а именно: страха перед мечтой; картезианского предрассудка «закрытого сознания», или «представительства», замещения сознанием недоступного в себе; кантианского предрассудка феномена, лишенного всякой онтологической ценности» (467, 234). По мнению Ф. Ван Стенбергена, изложенное им «возвращение к аутентичным данным сознания позволяет избежать всех предрассудков и сетей» (467, 234).
Итак, с полной уверенностью можно констатировать теперь сущность опора двух «еотомистов наших дней, в котором проявилась специфика гносеоЛ'Оги'И именно савремеиного неото.миз'ма. Во взаимной перебранке умеренно-непосредственного и умеренно-опосредованного реализма в современном неотомизме в схоластическом виде отразилось различное понимание отношения традиционных основ неотомизма к активной преобразующей мир деятельности людей, к возрастающей роли человечества как субъекта познания, а следовательно, к современной науке. Ф. Ван Стенберген более консервативен, жесток и строг. Убежденность в существовании реальности внешнего мира дана человеку непосредственно и нечего особенно здесь мудрить. Данные специальных наук ничего изменить не могут. Подтекстом такого тезиса является мысль, что убежденность в реальном существовании бога также дается непосредственно и не связана с необходимостью обсуждения на уровне выводов из успехов современного естествознания. И. де Фриз несколько более радикален, не настолько жесток и строг, чтобы совершенно изолироваться от опосредованной обработки человеком данных современных наук и некоторой необходимости их учета при характеристике возникновения убежденности в существовании реальности внешнего мира. Подтекстом такого утверждения оказывается мысль о возможности обсуждать причины убежденности человека в реальном существовании бога, исследуя и его опосредованно-субъективную деятельность. Не отмахиваться от субъективного, а через него проникнуть к объективному. Цель одна: обосновать основную идею всякого теологического мировоззрения в современных условиях, средства — разные.
4. НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ
ЗНАНИЕ
И СОВРЕМЕННОСТЬ
Причины, приведшие к возникновению, укреплению и дальнейшему развитию позиции умеренно-непосредственного реализма в современном неотомизме и его гносеологии, — многообразны. Они связаны, естественно, с особым характером постановки и решения
8 М. В. Желнов	225

проблемы о соотношении непосредственного, и опосредованного знания, которое сложилось в буржуазной философии XX в., особенно после второй мировой войны.
Прежде всего причину специфической постановки вопроса о непосредственном знании следует искать в особенности социальных противоречий. С одной стороны, в современном мире, а следовательно, и в отражающей этот мир философии, казалось бы, все должно развиваться в направлении к господству только рационального. Однако, с другой стороны, в той или иной сфере, например, общественной жизни, современность дает образцы акций, апеллирующих не К разуму, а к «непосредственному» чувству, «непосредственному» видению, знанию, очевидности, инстинктивному пониманию и т. д. Современная философская мысль бьется поэтому над проблемой противоречивости развития общества, бьется в поисках решения этих противоречий и их осознания. Вопрос о том, почему, казалось бы, совершенно лишенные опосредованно-сти, сугубо «непосредственные знания», часто определяют возникновение совершенно неразумного и иррационального хода событий, могут интересовать и интересуют не только экзистенциализм, но и другие философские учения. Современный неотомизм вообще, и его гносеология в частности,— не составляют исключения.
В качестве другой причины специфической постановки вопроса о непосредственном знании можно указать на то разочарование некоторых представителей естественных наук (и связанных с ними философов) в «чистом» рационализме и субъективно-идеалистических системах, разочарование, которое явилось естеспваиньш следствием невозможности с этих позиций решить проблему логического обоснования того факта, что вне нас существует внешний реальный мир и что он познаваем. Попытки феноменологизма «вынести за скобки» всю сложность возникающих в связи с этим проблем, а неопозитивизма уйти в обращении к анализу «обыденного языка» от «нейтрального монизма», к которому неизбежно ведет постановка вопроса об ощущениях (зепзаНопз), чувственных данных, воспринимаемых субъектом (зепзе-ёа^а), и чуюстозанных данных, в данное время не воспринимаемых субъектом (зепзШШа),— лучший тому пример (ранний Б. Ра'асел). Современные неотомисты ставят вопрос о соотношении непосредственного и опосредствен-ного знания именно в указанной плоскости, но «обогащенном» неудавшимися попытками, которые были предприняты предвоенным экзистенциализмом и неопозитивизмом. Начинается как бы «второй круг» обсуждения прежних проблем, однако, естественно, с новой расстановкой акцентов, привлечением новых научных данных и т. д. При этом противоречивость развития буржуазной философии, столкновение самых различных тенденций (каждый тянет в свою сторону) и попытки учесть их с неизбежностью влекут за собой противоречивость современного неотомизма, выразившуюся, в частности, как в существовании двух течений внутри неотомизма, так и противоречивости исходных позиций этих течений.
226

Течение умеренно-непосредственного реализма
и современность
Течение умеренно-непосредственного реализма в гносеологии неотомизма для обоснования своих тезисов должно обращаться, очевидно, к тем философским системам прошлого, в которых на первый план выдвигается особое значение непосредственного знания. На этом пути перед неотомизмом встает целый ряд трудностей. Дело в том, что современным неотомистам легко было бы ссылаться на авторов, живших до Нового времени, когда господствовали идеи и представления, сходные с схоластическими, но «это было слишком давно». При обращении же к истории послесхоластической философии неотомисты не могут пройти мимо гносеологического оптимизма, который возник в науке и превознес идею о возможности рационального познания сущности явлений при помощи научных методов исследования. Если в этот период и встречаются противники приоритета опосредованного рационального знания, то их взгляды во всяком случае оказываются не вполне созвучны своему времени и ссылка на них не дает желаемого для неотомизма результата. Остается в лучшем случае ссылаться на внутренние противоречия во взглядах основных представителей философской мысли этого времени, возникающие из-за излишнего увлечения только рациональным знанием. Однако чем ближе подходило развитие философии к XIX, XX векам, тем все больше и больше появлялось учений, вновь заговоривших о приоритете непосредственного, интуитивного знания, и, соответственно, казалось бы, возможности для неотомизма найти подтверждение своим традиционным взглядам. Однако оживление в XIX и XX веках философских теорий познания, обращающихся к непосредственному знанию как к основному виду знания слилось с представлением о нем как об иррациональном, т. е. не могущим быть рационально объясненным, знании. Подобный оборот дела должен был заставить неотомис-тов, с одной стороны, приветствовать такое изменение в основных идеях буржуазной философии этого периода, а с другой — так или иначе определенно отмежеваться от иррационального представления о мире, поскольку в противном случае рушится одна из основных идей неотомизма: попытка «разумного», «рационального» объяснения существования мироздания и бога.
Результатом кратко очерченного нами процесса исторического изменения в философии удельного веса непосредственного и опосредованного знаний явилась попытка неотомистое привлечь в качестве дополнительной аргументации в пользу своей концепции теории тех философов, которые, несмотря на явное обращение к интуитивизму, тем не менее как-то пытаются еще не порвать окончательно с рационализмом. Именно на этом пути возникло, окрепло и черпает силы сейчас, с нашей точки зрения, течение умеренно-непосредственного реализма в современном неотомизме. Ведь не для кого не секрет, что многие известные неотомисты, так сказать, непосредственно «выросли», например, из бергсонизма. Жак Маритен в своей книге «От Бергсона к Фоме Аквинскому»

8*
227

(ЗР7) прямо указывает на причины своего отхода от взглядов Бергсона. Основная идея этой и других работ (399) сводится к тому, что философия в процессе своего исторического развития запуталась в противоречиях и интуитивизм Бергсона был естественным ее выводом. Однако тем самым философская мысль была, по мнению Ж. Маритена, подведена к тому рубежу, за которым перед ней встала необходимость перехода к «рациональному интуитивизму», «христианскому экзистенциализму» и даже к теолого-фи-лософским взглядам, лучшими из которых, считает неосхоласт, является позиция неотомизма, естественно, в его собственной интерпретации.
Все сказанное говорит о том, что течение умеренно-непосредственного реализма в современном неотомизме спекулирует на реальных проблемах, которые ставит развитие философии наших дней, пытается, опираясь на действительные особенности процесса, познания, приспособиться к современности. Это часть широкого процесса обращения современной философии к проблеме соотношения непосредственного и опосредованного знания. «Этот процесс,— пишет, например А. С. Богомолов,— рожденная кризисом субъективно-идеалистического сенсуализма и распространением интуитивизма полемика между «непосредственным» и «опосредованным реализмом», охватившая как собственно «реалистические» школы (неореализм, с одной стороны, и критический реализм — с другой,), так и имманентную школу, феноменологию, неотомизм» (34, 169—170). Отсюда отмежевание и. Бохенского от наивного реализма (существование внешнего мира обосновывается аргументами типа «удара кулаком в глаз»), дискуссия о значении «критического реализма» между Э. Жильсоном («квадратный круг») и Ж. Маритеном («лучшее наименование»), попытка Ж. де Финанса примирить «критику» и «реализм» («бытие как идея») и, наконец, вспыхнувший спор Ф. Ван Стенбергена с и. де Фризом (беззащитен или нет непосредственный реализм).
Марксистско-ленинская гносеология в принципе не связана с отрицанием значения каких бы то ни было видов знания (познания), в том числе и так называемого «непосредственного» знания (познания). Непосредственное знание (познание) обычно противопоставляется опосредованному знанию (познанию), которое, как правило, связывается с необходимостью для его получения (протекания) обращаться к логической, рациональной опосредованное™. Молчаливо при этом предполагается, что непосредственное знание (познание) лишено указанных качеств опосредованного. Поэтому и исторически существовавшие постановки вопроса о соотношении непосредственного и опосредованного знания (познания) грешили в основном: резким противопоставлением одного вида знания другому и «созерцательностью» в понимании отношения этих видов знания к действительности. Не составляет исключения и учение о познании Фомы Аквинского, а следовательно, в той или иной мере гносеология современного неотомизма. Значительным
228

этапом в преодолении указанных недостатков при постановке проблемы соотношения непосредственного и опосредованного знания (познания) была разработка этого вопроса в классической немецкой философии и особенно Гегелем.
В. Ф. Асмусом было показано, что еще Гегель подверг суровой критике всевозможные виды «непосредственного знания»: как «непосредственное чувство», так и «интеллектуальное созерцание» (или «интеллектуальную интуицию») (13, 113). При этом подчеркивалось, что подобно Гегелю нельзя отрицать сам факт существования подобных знаний, в том числе и существование «интеллектуальной интуиции»55, что дело далеко не в признании или непризнании самого факта, а в его интерпретации. Гегель как диалектик нашел для себя решение этой проблемы на пути диалектического единства опосредованного и непосредственного знания, подчеркнув при этом «диалектику опосредования, генезис опосредствованного знания» (13, 119). Для него даже «в искусстве непосредственность не может быть началом, а является лишь результатом пройденного пути опосредования» (13, 115)56. Однако как идеалист Гегель не вышел за пределы рассмотрения «опосредст-воваиия жа« отасредования мысли мыслью, понятия понятием» (13, 118). Поэтому, хотя позиция Гегеля «сразу поставила его не только выше всякого метафизического понимания знания, но и выше всякого субъективного идеализма и сообщила его теории знания логический, а не интуитивистский характер», он не смог все же понять, что «в действительности опосредование уходит своими корнями в материальную практику» (13, 117—118). Сделать это, пишет В. Ф. Асмус, «довести анализ опосредования до материальной практики как последнего основания всех звеньев опо-средствования впервые смогла только теория познания диалектического материализма» (13, 118) 57.
Именно обращение к материальной практике, к рассмотренной нами ранее диалектике субъекта и объекта познания, субъек-
55 Нам кажется, что представление современных неотомистов о «непосред-ственном знании», если и не совсем, то все же напоминает мнение Шеллинга, о котором пишет В. Ф. Асмус (13, 119—120). Их позиция не является законченно алогистической и все формы познания, включая и интуитивное, целиком заключаются в сфере разума (13, 118).
66 «В непосредственном созерцании, — поясняет Гегель, — я, правда, имею перед собой весь предмет в его целом, но лишь во всесторонне развитом познании, возвращающемся к форме простого адзерцания, предмет стоит перед моим духом как некоторая внутри себя расчлененная, систематическая совокупность» (361, т. VII, ч. 3, 320—321. Цит. по В. Ф. Асмусу). Хотя религия и нравственность, по мнению Гегеля, суть вера и непосредственное знание, они все же «всецело обусловлены опосредованием, которое носит название развития, воспитания, образования» (361, т. VI, ч. 1, 135. Цит. ло В. Ф. Асмусу).
57 «Положения науки, кажущиеся на данном уровне научного мышления опосредованными лишь предыдущим развитием самой науки, категориями только теоретического мышления, на самом деле опосредствованы не только ими одними. В конце концов они опосредствованы всем развитием материальной практики общественного человека: развитием промышленности, техники, эксперимента и т. д.» (13, 118). .
229

тивного и объективного позволяет с точки зрения ленинской теории отражения решить проблему. Только в предметной материальной деятельности людей, в предметном материальном отношении между социальным субъектом и социальным объектом недиалектическое противопоставление непосредственного и опосредованного преодолевается не только мысленно, а на материальной основе и прежде всего в трудовом процессе. Однако такое реше^ ние вопроса носит слишком общий характер. Поэтому наша задача: конкретизировать критику с позиций ленинской теории отражения попыток современных неотомистов использовать сам факт существования непосредственного знания для носящего теологическую направленность обоснования достоверности реальности внешнего мира и его познания. Это требует введения ряда ограничений, более определенной сто становий вопроса.
чувственного познания
и
ленинская теория отражения
Непосредственность     Поскольку центр неотомистской аргумента-ции в защиту своей позиции умеренно-непосредственного (и умеренно-опосредованного) реализма лежит не столько, если воспользоваться терминологией Гегеля, в сфере «интеллектуальной интуиции» как вида непосредственного знания, сколько в сфере «непосредственного чувства», то мы и остановимся только на вопросе о непосредственности чувственного познания. При этом с одной стороны сразу следует подчеркнуть, что в ленинской теории отражения четко отличаются естественнонаучный (в частности психологический) и гносеологический аспекты анализа отражения. В. И. Ленин постоянно подчеркивал, что недопустимо смешивать «научно-историческое и психологическое исследование человеческих заблуждений... с гносеологическим различением истинного и «несообразного»» (3, 18, 141). Поэтому, говоря о непосредственности чувственного отражения действительности как противоположного абстрактному мышлению, мы будем отвлекаться от всего того, что специфично для психологии познания, хотя современные неотомисты выбрали для своей аргументации именно пограничную между психологией познания и гносеологией область. С другой стороны, вопрос о непосредственности чувственного познания не сводится к вопросу о соотношении эмпирического и теоретического познания, к показу того, что эмпирическое тоже теоретично, что установление факта невозможно без теоретического знания. Специфика нашего исследования заставляет нас обратиться к тому чувственному отражению внешнего мира, которое, как пишет Т. И. Ойзерман, «не есть научное знание, но оно и не должно всегда превращаться в научное.., которое утеряло бы свое значение, если бы оно приняло теоретический характер» (218, 91). Однако при этом мы должны рассмотреть его не в плане психологии познания, а гносеологии: в этом суть дела. Конечно и представление об эмпирическом знании (через преодоление всех плу-таний неопозитивизма) в конечном счете предполагает, как пока-
230

зал, например, В. С. Швырев, выход к «чувственно данному» (272, 194—208). Но следует продвинуться еще дальше до вопроса о том, каким образом в непосредственности чувственного познания человек получает убеждение в реальном существовании внешнего мира и его познаваемости. Именно такого подхода требует критика неотомистских взглядов по поднятому вопросу.
В марксистской философской литературе вопросы о том: в чем состоит непосредственность чувственного познания, как объясняется проецирование восприятия на воспринимаемые объекты, каковы гносеологические корни односторонних взглядов на чувственное познание и возможно ли избежать «удвоения мира» — ставились и обсуждались неоднократно, как например, в работе Сав-вы Петрова (228, 319—338). Исходя из интересующего нас плана мы остановимся только на некоторых моментах.
С позиций теории познания диалектического материализма понятие «непосредственность чувственного познания» может означать лишь следующее: «а) чувственный познавательный образ находится в актуальной причинной связи с действующим на рецепторы материальным миром; б) предметом восприятия является сам материальный внешний объект там, где он существует в объективной действительности, но не вполне такой, каков он есть сам по себе и для других материальных предметов; в) между чувственным образом, являющимся существенной частью познания и сознания субъекта, и познаваемым объектом не существует никаких гносеологических и психологических промежуточных звеньев, хотя есть множество физических и физиологических промежуточных звеньев. Понятая таким образом непосредственность чувственного познания не абсолютна, а относительна, т. е. является непосредственностью в определенных отношениях, в сочетании с опосредованностью в других отношениях. Момент опосредован-ности заключается в том, что непосредственное познание самих предметов происходит посредством психических познавательных образов» (228, 320—321) 58. Можно показать, что прекращение актуальной причинной связи между чувственным и познавательным образом и действующим на рецепторы внешним объектом ведет к распаду познавательного акта или к потере его непосредственности, что физическая объективность предмета при нормальном и верном восприятии доказывается обычно еще на уровне самого чувственного познания, хотя может наблюдаться «смешение» субъективного и объективного, когда анализаторы субъекта не в состоянии достаточно хорошо отличить первое от второго (цвет), что отсутствие промежуточных звеньев между чувственными образами и познаваемыми материальными предметами явление кажущееся, поскольку «непосредственность, которую мы констатируем на уровне психических процессов, в сущ-
58 При этом мы отвлекаемся и от «неизбежного у человека взаимодействия с понятийным познанием»   (228, 321).
231

I
ности получается в результате сложного опосредования множеством неосознаваемых материальных процессов» (228, 321). Можно было бы указать на многочисленные опыты психологов (и не только Стрэттона), которые вскрывают /конкретный механизм психического проецирования восприятий на воспринимаемые предметы (225, 325—326), но нас в данном случае интересует гносеологический аспект проблемы, который не зависит от интерпретации этого механизма. Здесь важно подчеркнуть, что непосредственность чувственного познания «неизбежно оплачивается неразличимостью предмета и образа при верном восприятии, неразличимостью некоторых субъективных свойств материального предмета» (225, 326). Преодоление этого дефекта оказывается возможным при теоретическом познании. Главный фактор, обеспечивающий эти принципиальные возможности научного теоретического познания состоит в том, что «оно располагает множеством различных путей опознания одного и того же предмета и одного и того же качества» (225, 327) 5Э.
Из изложенного следует, что гносеологические корни односторонних взглядов на чувственное познание кроются в неоправданном преувеличении роли какого-либо одного из указанных моментов непосредственного чувственного познания. Анализ взглядов представителей различных течений современной буржуазной философии со показывает, что все ошибочные конструкции связаны или с извращением факта непосредственности чувственного познания, которая реализована через проектирование чувственных образов, или с извращением факта относительной неразличимости предмета и образа при верном чувственном познании («смешения» субъективного и объективного), или с извращением факта относительной физической замкнутости психики и вместе с ней всех познавательных образов. Более того, каждая из указанных возможностей содержит в себе еще ряд «внутренних» возможностей для односторонних взглядов на непосредственность чувственного познания (225, 328—329). Не останавливаясь на них, мы лишь укажем, извращение каких моментов непосредственности чувственного познания используют современные неотомисты в спорах о непосредственности чувственного знания.
Если абсолютизируется непосредственность чувственного познания без учета процесса проецирования восприятий на воспринимаемые предметы и, в частности, придания субъектом познания статуса предметности объекту познания, хотя при этом и подчеркиваются «реалистические» моменты позиции, то в резуль-
59 По мнению Саввы Петрова, чувственное познание —это аналоговое моделирование, а теоретическое -познание — дискретное моделирование (228 299—306).
60 См. работы:   В. Ф. Асмус  (17),    А. Ф. Зотов   (93), Н. В. Мотрошилова (171), М. Бунте  (41), В.  С.  Швырев   (272), А. Бергсон   (23), Б.  Рассел   (232) (234),    А. Айер    (5),    Дж. О.  Эрмсон    (472),    Дж.  Дж.  Уорнок    (474),   (456) См. также библиографию в работе С. Петрова (225, 323, 337).
232

тате и возникает точка зрения так называемого «непосредственного реализма», или «наивного реализма», или «здравого смысла», от которой современный неотомизм исходит, но от которой усердно открещивается 61. Они понимают, что в такой позиции есть тенденция перейти к «мистическому непосредственно данному в чувствах», к не свойственному для неотомизма апеллированию к чисто    иррациональному.      Спор      Э. Жильсона    и Ж. Маритена о «критическом  реализме»  показывает, почему неотомисты  переходят к умеренно-непосредственному реализму.  Это    позволяет не-отомистам учесть факт относительной неразличимости предмета и образа при верном чувственном познании, абсолютизируя, однако, все же объективную   сторону    процесса    познания,    за    счет субъективной. При этом потенциально    существует    возможность абсолютизировать  при  непосредственном  чувственном    познании факт «смешения» объективного и субъективного в плане «выявления» существования того, что не является ни материальным, ни психическим, т. е. имматериальным (бог). По логике вещей дальнейшим развитием гносеологической позиции современного неотомизма может оказаться попытка учесть факт относительной физической замкнутости сознания    (а тем более    самосознания)  для апеллирования к субъективным возможностям человека (субстанциальный плюрализм томизма)  в сочетании с решительным подчеркиванием    факта      непосредственной    чувственной    данности существования внешнего мира и его познаваемости. Как мы увидим в следующей главе, эта позиция является по существу позицией уже умеренно-опосредованного реализма^2. Различие между умеренно-непосредственным   и   умеренно-опосредованным   реализмом   иллюстрирует   спор   Ф. Ван   Стенбергена с И. де Фризом. Однако решение вопроса о непосредственности    чувственного познания не может быть решен с позиций «созерцательного» объективного «реализма» (идеализма) неотомистов. Как мы уже показали, только обращение   к марксистскому   пониманию   практики может дать удовлетворительное объяснение «тайны» непосредственности чувственного .познания63.
61 См. по этому поводу работу Мортимера Адлера (284), который наиболее близок к позиции «здравого смысла»  (неконфессиональные взгляды).
62 См. настоящую работу, гл. 5, стр. 254—256.
63 Частным случаем решения этой проблемы является, с нашей точки зре
ния, решение проблемы о значении «донаучного», стихийного материализма. Не
смотря на кажущуюся естественность обращения к убежденности в реальности
внешнего мира такого типа, увлекаться этим нельзя. Марксистский философ не
может остановиться на том, что люди субъективно думают о чем-либо, а должен
в соответствии с позицией диалектического материализма обнаружить объектив
ные, независимые от сознания людей, основания для этого. Но именно здесь-то
и начинаются все теоретико-познавательные трудности любой философской по
зиции, и материалистической в частности. Диалектический материализм преодо
левает их при помощи разработки понятия практики как критерия истины,
•системы логических доказательств на материалистической основе и разработки
других проблем со всеми вытекающими отсюда последствиями. Обсуждение не
которых из них см., например, в (126).	*
233

Проблема о соотношении непосредственного и опосредованного знания (а в частности, проблема непосредственности чувственного познания), которой столько внимания уделяют современные неотомисты, не только не является псевдопроблемой, но и весьма актуальна. Об этом свидетельствует, например, с нашей точки зрения, спор в марксистско-ленинской гносеологии так называемых «презентационистов» и «репрезентационистов» по вопросу о возможности избежать «удвоения мира» (228, 329—338) 64. Кроме того, обращение к анализу «непосредственного знания» в марксистской философской литературе вызвано необходимостью критики современной буржуазной философии. Характеризуя новые актуальные проблемы, которые поднимает современная буржуазная философия и которые, кроме того, ставятся всем ходом развития науки, И. С. Нарский, например, не в последнюю очередь указывает и на вопрос о «непосредственном знании» (176, 18) и в свете разрабатываемой им концепции «антиномий-противоречий» подчеркивает актуальность исследования противоречий чувственного познания (175, 27—29). Им на новом научном материале разрабатывается решение проблемы о так называемых «вторичных качествах» на основе материалистически понимаемом представлении о диспозиционных свойствах (189, 122—134).
Изложенное выше понимание с позиций марксистской философии «непосредственного знания» интересно для нас не само по себе, а исключительно в связи с проблемой возникновения у человека представления о достоверности реальности внешнего мира и его познаваемости. В этом плане становится очевидным, что ввиду своего всеохватывающего характера представление о достоверности реальности внешнего мира формируется всеми без исключения формами отражения человеком объективной действительности: «опосредованными и непосредственными знаниями», «интеллектуальной интуицией», «бессознательным», эмоциями и т. д., прежде всего в процессе материальной производственной деятельности людей, их общественной практики. Именно в процессе своей трудовой деятельности человек отличает себя от окружающего мира, и у него вырабатывается уверенность и знание о реальности внешнего мира. Это результат, продукт развития человеческого общества. Оно по сути дела лишь условно может считаться непосредственно данным, впитав в .себя все опосредование. Поэтому-то при научном познании следует не просто фиксировать внимание на самом факте твердого убеждения стихийных, «наивных реалистов» в достоверности реальности внешнего мира, а раскрыть сам диалектический .процесс становления этой уверенности и этого знаиия во всем диапазоне форм человеческого отражения дей-. ствителышсти65.
и По нашему мнению, с позиции  «репрезентационизма» критика гносеологии современного неотомизма дает наиболее ощутимые результаты.
65 См. работу В. И. Ленина  (3, 18, 377—378), где цитируется Ф. Меринг.
234

Таким образом, исследование взглядов определенной группы неотомистов показывает, что у них можно обнаружить общий подход к обоснованию наличия у людей уверенности в объективном существовании внешнего мира и его познаваемости. Однако рассматриваемое нами направление «умеренно-непосредственного реализма» в лучшем случае антидиалектически фиксирует этот факт, поскольку, абсолютизируя какой-либо момент непосредственности чувственного познания с целью избежать одних противоречий, его представители неизбежно попадают в круг других противоречий. Поэтому среди современных неотомистов существуют мыслители, которые в своем желании защитить исходные посылки гносеологии неотомизма обращаются не столько к «непосредственному знанию», сколько к «опосредованному знанию».